Мацей Плаза, «Мория»

Мацей Плаза (род. 1976) — польский писатель, переводчик, литературовед, доктор гуманитарных наук. За дебютный сборник рассказов «Бездельник» получил литературную премию «Гдыня-2016» и престижную премию Костельских (2016). В 2018 г. стал лауреатом литературной премии Центральной Европы «Ангелус» за роман «Робинзон в Болехове». По профессии переводчик с английского. Переводит научную и детскую литературу, биографии, современную беллетристику и классику. В 2012 г. за свою переводческую деятельность получил премию журнала «Literatura na Świecie» в категории «Новое лицо». Будучи теоретиком литературы, ведет исследования на пограничье  литературы и философии. Является автором книги «О познании в творчестве Станислава Лема» (2006). 

z24221426Q.jpg
Рисунок Ada Buchholc

Перевод с польского Ольги Лободзинской

МОРИЯ

 

Встали с рассветом.

— Сын, внезапно разбуженный, долго протирал чёрные глаза. Сквозь полог шатра он слышал отдаваемые слугам приказы и стук топора о пенек. Мать собирала в дорогу лепешки, сушеное мясо, наливала в мехи молоко. Он проглотил самую малость и вышел, она обняла его, провожая в неведомый путь — осел уже стоял навьюченным. Вязанка хвороста, стянутая ремнем, покачивалась на коричневатой спине животного. Из скатанных циновок торчала палка с просмоленной паклей. На острие ножа для жертвоприношений блеснуло низкое солнце.

— В путь отправились вчетвером: сзади двое слуг с ослом, впереди отец, его рука крепко сжимала палку, чтоб никто не увидел, как она дрожит. В полушаге за ним, чуть сбоку, —  его сын, которого он возлюбил. Они не знали, как далек будет их путь, поэтому шли, не торопясь.

Сын с тревогой прислушивался к тяжелому дыханию отца.

— Тяжелое оно было от усталости, потому что ночью ему опять приснился один из этих снов, похожий, но и сильно отличающийся от предыдущих, так что он проснулся и уже больше глаз не сомкнул. Хоть он привык к долгим скитаниям, нынешнее, как ни одно другое, мучило его: стодесятилетнее тело невероятно устало, утренний холод пробирал сильнее обычного, камни как никогда впивались в подошвы сандалий. Безжалостной  оказалась и голубизна неба, когда в полдень солнце раскалилось и стало похожим на золотой в тысячу сиклей слиток, еще не остывший после выемки из печи. Шли в глухом молчании, вслушиваясь в стук ослиных копыт и скрип его упряжи, в шарканье своих подошв.

— Сын с беспокойством бросал взгляды на мрачное лицо отца. Кто же не станет беспокоиться, если уставший до предела отец берет тебя с собой в какое-то неведомое  путешествие? Не было в окрестностях отцов старше его, хотя в этой своей старости, или, скорее, в том, что существовало помимо нее, чего она так и не смогла в нем сломать, он казался возвеличенным. Когда-то, когда он еще не поменял себе имя, о нем говорили: досточтимый отец.

— Будучи во власти одного из этих снов. Теперь же его имя звучало: отец многих.

— Этого сын не понимал. Ведь его отец был отцом всего лишь двух сыновей: его, а еще раньше Измаила, которого родила египетская рабыня Агарь и которого отец вместе с ней изгнал в пустыню.

— Будучи во власти одного из таких снов.

— По настоянию матери. Выгони ее, говорила Сарра, не будет сын рабыни наследником вместе с моим собственным сыном. Мальчик слышал, как жаловалась она отцу, что Измаил играя с ним, надсмехается над ним. А ведь играли они вместе, и он не чувствовал ни боли, ни обиды, когда Измаил, брат, глаза которого были чернее его собственных, иногда давал ему почувствовать силу старшинства. Значит, дело было в наследстве.

— Защищала сына своего мать преклонного возраста, гордая мать, которая знает, что уже больше сыновей у нее не будет. А позволение, чтоб изгнать Измаила, пришло ему в видении. В одном из таких снов.

— Да, легко было узнать изменившийся голос отца, когда он оглашал свою волю. Иногда этот голос звучал возвышенней обычного, когда он возвращался с уединенного пастбища или от притаившегося в долине ручья. Этим голосом он обратился к Агари и ее сыну, когда с одной лепешкой и мехом воды послал их в пустыню.  Ни свет ни заря, будто не хотел, чтоб кто-нибудь это увидел, хотя и так все видели, потому что Агарь своим плачем разбудила весь дом.

— Во сне пришло заверение: пойдут, но не погибнут; и Я распложу Измаила и сделаю его отцом народа великого, ибо и он тоже сын твой. А чуть позднее некий странник привез известие: выжили.

— Да, а этот второй сын, тот, более чистой воды, доверился отцу, хотя тогда с тревогой наблюдал из-за полога шатра, как брат его вместе со своей матерью отправляется на верную, казалось бы, погибель. Доверчивость всегда брала в нем верх, рассеивала  беспокойство. Так было и сейчас: когда солнце стало опускаться за скалы, в прохладе раннего вечера, он, наконец, успокоился.

—  И снова стал легким. Отец слышал, как он, в полушаге от него, чуть сбоку, что-то напевал и как все пружинистее шагал по камням. Мальчик всегда ходил и бегал так, будто он танцевал, преодолевая то, что особенно противостоит танцу: вес собственного тела. Сила, с какой он взлетал в воздух, казалась больше той, что притягивала его к земле. Когда-то в голове у старого отца, который сам себе казался похожим на чиненую-перечиненую деревянную куклу, промелькнула мысль, что его любимому сыну, легкому, как птица, как перышко, как лоскуток утреннего тумана, необходима земля, твердая, каменистая земля, чтоб коснуться ее и этим прикосновением оживить полет тела. Когда в минуты безмятежности старец наблюдал, как сын его, размахивая руками, перепархивает над купами кустов, он не раз думал, что, хоть руки и ноги его болтаются в разные стороны, то в их кривом движении, чрезвычайно отличном от движения птичьих крыльев, от падения легкого перышка или лоскутка тумана, все-таки есть нечто безошибочное, что эти худенькие человеческие конечности вращаются вокруг чего-то такого, что, как стрелу, толкает мальчика, вперед, и этим чем-то является душа, что сыном управляет именно ее вес, так же, как каменный наконечник управляет полетом стрелы (тут явная отсылка к эссе Г. Клейста «О театре марионеток»).

— Смешок. Так он его назвал (Имя Исаак, происходит от древнееврейского Йицхак, которое переводится как «он засмеялся»).

— Так он его назвал, а когда Исаак спросил, откуда он знал, что будет смешком, отец ответил, что дело было в нем самом, в его смехе, в его радости, потому что рождение Исаака осветило его жизнь. Все свои сто лет он испытывал грусть, и только она ни разу не обманула его, правда, не обманула его еще и вера. Безошибочно, словно наконечник стрелы, привела его к самому радостному дню в его жизни,  хотя предвещающие этот день обещания укладывались в длинный каменистый путь, не щадящий ему ни испытаний, ни разочарований. Сколько же раз навещал его подобный сон, подобное видение, сколько раз слышал он: это Я вывел тебя из родимого Ура Халдейского, теперь же выйди из дома твоего, встань и исходи землю вдоль и поперек, ибо дам тебе ее, пойди в страну, которую укажу тебе, там подними глаза и оглядись вокруг, и всю землю, которую увидишь, дам тебе и внукам твоим во владение вечное, взгляни на небо и сочти звезды, таким будет потомство твое, поставлю завет между Мной и тобой, и не будешь ты больше называться Аврамом, но будет тебе имя Авраам, отец множества народов, ибо распложу тебя  и произведу от тебя  многие народы. После таких повелеваний он, хоть был уже старцем, сворачивал шатры и отправлялся в путь, окидывая слабеющим взором необъятный круг земли и темные просторы ночного неба. Послушно поменял он имя себе и жене, в знак заключенного завета обрезал себя и всех мужчин в своем доме и ждал беспрекословно. Но в то же время, он догадывался, что от него требуется вера, умом которую не понять: ведь, если бы обещания давал человек, который вместо того, чтобы исполнить их, только из года в год повторял их и  откладывал их исполнение,  а даже, будто передумав, толкал его на новые странствия или, к примеру, сначала дал ему сына от рабыни, а  не от собственной жены, а потом повелел  изгнать этого сына, предрекая рождение другого, иными словами, если бы так поступал человек, разве не стоило отвергнуть и проклясть такие возвещения? Но пока не исполнилось то, самое важное, и его жена Сарра родила, разве нельзя было подобные обещания, дескать сын выйдет из девяностолетнего  бесплодного до сего времени лона, считать насмешкой? Поэтому через человеческую  слабость, а возможно, через обычную человеческую усталость и изнеможение от долгого ожидания, Аврааму и Сарре случалось посмеиваться над подобными обещаниями. Засмеялся в душе Авраам, когда предсказали ему рождение Исаака. В голос засмеялась Сарра, когда во второй раз напророчили ей такое три ангела, что посетили их в долине Мамре, и еще раз рассмеялась она, когда уже родился Исаак и ей пришлось кормить его старой грудью; вот уж рассмешили меня, сказала она, и тот, кто услышит такое, поддержит мой смех. Посему и нарекли его Смешком, не из-за веселого его характера, но по причине их собственного горького смеха. Зато теперь, услышав приказание последней ночи, не рассмеялся Авраам, о, нет.

— Видел Исаак, что отцу не до смеха; первую ночь в пути Авраам провел, почти не смежив очи, ворочаясь с боку на бок и вслушиваясь в тишину, что была глуше и невыносимее обычного.

— А на второй день, когда они проснулись в холоде возле погасшего костра, когда съели лепешки, запили их молоком и двинулись дальше, Авраам уже не вглядывался  обреченно в каменистую землю, а только в ожидании знаков с жадностью выхватывал глазом и ухом все вокруг. Высматривал, не появится ли из-за поворота троица паломников, в которых он бы узнал ангелов, прислушивался, не раздастся ли с небесной выси голос, что повергал его в экстаз и трепет: Авраам! Авраам! С каким бы облегчением он сейчас  выкрикнул слова, какими отвечал всегда: Вот он я! Каждое движение, каждая перемена в поле зрения казалась ему, хоть и непонятным, но знаком: вот вдали пролетела черноперая птица, вот мимолетное облако зацепилось брюхом за вершину скалы, вот палевый зверек промелькнул на краю долины,  а вот тишину вдруг нарушил шелест тихого ветерка. Он жаждал, чтоб велено ему было повторить даже хотя бы тот страшный обряд, как много лет назад, когда он взял трехлетнюю телку, трехлетнюю козу и трехлетнего барана, взял горлицу и голубка, рассек их на две части (В соответствии с древним обычаем, принятым на Ближнем Востоке, обе стороны, заключающие завет, проходили между частями разрезанных животных. Это означало, что участники завета клянутся своей жизнью исполнить данные обязательства), а когда к жертвоприношениям слетелись хищные птицы, отгонял их, пока не сморил его сон, а во сне объял его ужасающий страх; с каким облегчением увидел бы он, как это случилось тогда, как на окровавленную землю спускается темнота, а с темнотой приходит густой дым, и огненный факел входит меж рассеченные половины. Он готов был совершить во сто крат мрачнейший обряд, вынес бы во сто крат мучительнейшее смятение, только бы голос, что пришел тогда с дымом и огнем, отменил наказ, который Он объявил ему в предшествующую ночь.

— Весь второй день путешествия Исаак чувствовал, как в отце сгущается печаль.

— Весь второй день Авраама терзала уже только одна мысль, которая была, пожалуй, пострашнее всех предыдущих: что подумает, что скажет Исаак, когда войдут они на гору, которую ему укажут, когда разложат жертвенник, и когда потом он, отец многих, отец одного, обернется к нему, сыну своему любимому, с ножом в руке. Он боялся, что жалоба Исаака, испуганный взгляд его черных глаз, разнесут мир на куски, превратят его в груды камней, которые погребут и уничтожат весь этот непонятный план жертвоприношения. Он представлял себе, как возвращается один, сломанный, перед глазами стоит дымящееся пожарище, и будет стоять перед глазами до самой смерти, которая, впрочем, не замедлит прийти, ибо не хватит ему уже сил, не хватит веры, чтоб жить долго, и умрет он проклятым, поскольку не поймет смысла жертвоприношения единственного сына, восстанет против этого жертвоприношения, и жертва окажется напрасной, а вместе с ней рассыпятся все обещания. Не знал он, что было бы для него хуже: пожарище с костями любимого сына или бездонное отчаяние в его глазах, когда он увидит поднятый нож, отчаяние, которое его, Исаака, сбросит в бездну проклятия. Он бился в гуще этих мыслей, как в тернистых зарослях, искал уловку, позволившую бы примирить повиновение наказам с отцовской любовью. Сначала он придумал так: когда костер уже будет разложен, а нож обнажен, и первый блеск грешного отчаяния вспыхнет в глазах Исаака, он, Авраам, бросится на него с дико перекошенным лицом, повалит на землю и прокричит: Глупый малец, ты действительно думаешь, что я — твой отец? Я  —  почитатель идолов. Думаешь, что так мне велел Бог? Нет, это моя прихоть, это для моего удовольствия! И тогда Исаак  задрожит и вскрикнет в ужасе: Боже на небесах, смилуйся надо мной, нет у меня отца на земле, Ты будь мне отцом!  Но вонзая нож ему в грудь, Авраам мысленно прокричит: Господь небесный, благодарю тебя, ведь лучше было бы, если б он подумал, что это я — бесчеловечный, нежели перестал верить в Тебя! Однако, чтоб погасить тревогу, этого оказалось недостаточно, поэтому Авраам придумал, что сделает иначе: оставит сына со слугами в долине, сам войдет на гору, разожжет жертвенник, встанет над ним и обратится к небу: Не отвергай этой жертвы! Знаю, что это не самое лучшее, что у меня есть, ведь разве можно сравнить старого человека с обещанным ребенком? Но это самое лучшее, что я могу тебе принести в жертву! После этих слов он вонзит нож в свою грудь.

— Вечером у костра Авраам не проглотил и кусочка, сидел без движения, как камень, сросшийся с каменистой землей, смешавшийся с безбрежным мраком сего мира.

—  А ночью его терзали кошмары. Снилось, что он еще не отделился от бесформенной белой каменной массы, от темной текучести без границ, что он еще ждет, когда изваяют его кости, когда нальется его кровь, но одновременно он уже предчувствует, что вскорости руки, его создающие, вынут его из этой массы, с тем что из множества всевозможных форм придадут ему ту, какая у него сейчас: дряхлая и увечная, слепнущая, глохнущая, с памятью ста десяти лет жизни. Он уже был уверен, что форма эта будет ему не нужна, она не будет результатом безграничной доброты и недосягаемой мудрости, а только результатом ленивой, капризной прихоти. И не будучи еще, а вместе с тем будучи этой потрепанной, убогой куклой, он завыл от ужаса и бросился, как ему померещилось, на полог шатра, который ему казался темницей, однако, он не увидел над собой шатра, его рука попала в пустоту, разбуженное тело застыло над угасающим костром, крик застрял в горле, а три знакомых фигуры в испуге вскочили со своих циновок. Лишь спустя минуту он узнал в них своих слуг и сына Исаака.

—  Когда утром они встали и подняли глаза на мир, то увидели, что очертания одной из близлежащих гор, хоть внешне обычные, испокон веков неменяющиеся, стали как будто бы другими. Голос, каким Авраам обратился к слугам, звучал как скрежет заступа о камень: Подождите тут с ослом. Я же с сыном поспешу туда, и когда мы отвесим поклоны, вернемся к вам. Он взвалил Исааку на спину вязанку хвороста и привязал ее ремнем. Зашипела подожженная от костра просмоленная пакля на конце палки. Вжикнул нож, вытянутый из вьюка.

— Авраам не сохранил в памяти эту дорогу. Шел, как ослепленный, не чувствуя своего тела, не зная ничего.

— Поначалу Исаак был спокоен, к нему вернудась доверчивость, когда отец обратился  к слугам. Видно, отцовский голос охрип от долгого молчания, подумал он. И, осмелившись, спросил: Отец мой! Авраам хотел ответить: Чего ты хочешь, сын мой? Но на сей раз голос застрял у него в горле, поэтому спустя безмолвную минуту, Исаак спросил: Ты несешь огонь, я несу хворост, а где же жертва для всесожжения? На это, вырывая из груди каждое слово, отец ответил, и испугался Исаак, потому что это уже не был скрежет заступа о камень, но хрип, доносящийся из бездны: Будет. Указана. Нам. Жертва. Для всесожжения. Сын мой!

— Когда же вошли они на гору, солнце жгло немилосердно. Исаак с облегчением сбросил со спины вязанку хвороста. Авраам молча оттолкнул его в сторону. Двигался он, как кукла, сделанная из поленьев, едва тронутых топором и долотом. И захотелось ему быть даже не куклой, даже не поленом, захотелось быть каменнистой почвой, с подземными ручейками. И захотелось ему крикнуть горам: Спрячьте меня! Или небу, похожему на раскаленную чашу, едва остывшую после выемки из печи: Обрушься на меня!

— Три раза раскладывал он жертвенник, а потом разбрасывал его, раскладывал снова и поправлял. Время шло.

— Он медлил. Солнце поднималось все выше, на вершине горы не было ни одного затененного места, лишь купа густых тернистых зарослей неподалеку. Он вытирал пот с лица. Жгучие лучи, притупляющие сознание, будто маревом окутали его голову. В поисках знака, который бы все отменил, он снова бросал взгляд вокруг себя. В голове промелькнуло: если это испытание, то, может, он его уже прошел; эта мысль так и осталась у него в голове и билась в пустоте, едва приглушая немые рыдания, терзающие его душу. Он еще раз вспоминал обещания, мол, станет отцом народов, обещания, которые давались не один раз, но исполнение которых все откладывалось, и это воспоминание вновь пробудило в нем смех, в тысячу раз горший от всех предыдущих. Смешок. В глазах у него помутилось, поскользнулась нога. Испуганный Исаак подбежал, подставил плечо, но Авраам оттолкнул его, словно его, Авраама, рука была ядовитой змеей, и, отталкивая Исаака, он как бы спасал его от укуса. Он поднялся с трудом. Пустынный ветер поднимал с каменистой земли белую пыль. Вихрь испепеленный, пробормотал он, не для того ли ты дуешь, чтоб стереть со скал имя мое? Он нагнулся, чтобы взять нож, зажал его в обеих руках. Обернулся к сыну.

— В ту же минуту глаза Исаака увидели сразу две вещи: как пальцы левой руки Авраама судорожно сжались в отчаяньи, и от этого вида по всему телу мальчика пробежала дрожь; и как что-то явственно зашевелилось в зарослях за спиной отца. В колючем терновнике показались рога барана. Должно быть, животное застряло там еще день назад, измученное попытками вырваться, и, видимо, заснуло, а теперь его разбудила возня у жертвенника. Вдруг Авраам застыл без движения, вознес голову к небу. Прислушался. Исаак отступил на шаг. Прошла вечность, прежде чем отец повернулся в сторону зарослей, увидел барана, и изрек изменившимся голосом: Вот наше жертвенное животное.

— Вечность, окутанная знойным маревом и притуплявшая сознание, миновала, прежде чем Авраам, схватив барана за рога и даже не вытягивая его из колючек, взметнул вверх кудлатую башку и полоснул ее ножом по шее, а потом трясущейся рукой, путая предписанные традицией действия, подготовил животное для жертвенника и вместе с сыном совершил обряд всесожжения. Они избегали встретиться взглядом, молчали, надолго погрузившись в тишину жуткого исполнения воли Всевышнего. А когда сходили с горы, Аврааму вовсе не стало легче, чучело его тела влеклось, будто  тянула его рука пьяного. Ему неизвестно было, не слишком ли долго он ждал, и был ли послан ему баран из жалости, лишь бы только он не впал в отцовское отчаянье. Коль скоро это оказалось испытанием, то у него не было уверенности, прошел ли он его; слишком много испытаний выпало ему за всю его жизнь. Но главное — он чувствовал себя так, будто и вправду убил своего сына. Никто до него еще не зашел так далеко в послушании, но чтоб достигнуть этого священного предела, ему пришлось пройти сквозь кромешный мрак, от которого темнеет в глазах, блуждает мысль и холодеет душа.

— Исаак шел, заплетаясь,  на негнущихся ногах, на почтительном расстоянии от отца. Судорога, скрючившая пальцы левой руки Авраама, означала удар, который, хоть и не был нанесен, тем не менее, положил конец до сих пор прямому и светлому пути в жизни Исаака. Никто, кроме отца, не завел никого, кроме него, в послушании так далеко, а, достигнув этого священного предела, они утеряли друг друга и вряд ли когда-нибудь смогли бы один другого отыскать. Исаак позавидовал изгнанному брату, загорелся желанием, чтоб и его забрала пуща, захотел увидеть себя в зеркале чужих вод, в глазах невинного льва,  ему вздумалось учить язык воронья и стервятников. Он шел, и его уже не подталкивала вперед его душа, но только руки и ноги, отдельно, выписывающие по дороге несуразные, нелепые траектории.

* * *

Марионетки двигались по несуразным, нелепым траекториям. На сцене из грубо сколоченных бусьев, забитых гвоздями, скрепленных скобами, болтами, крючками, с насыпанным поверху крупным  белым гравием, под огромной пластиковой пленкой неба с  нарисованными масляной краской пятнами дня и ночи, перемежающимися меж собой как клетки на размытой шахматной доске, между глыбами известника, имитирующими горы, неуклюже шагали две фигурки, большая и маленькая, сделанные из деревяшек, едва тронутых топором и долотом, обвернутые лоскутком полотна бурого цвета, а под полотном обмотанные проволочной сеткой, разными трубочками, обвязанные бечевкой — уродливая подделка всего, что в человеческом теле мягкое, узловатое или жидкое. Они постукивали башмаками и взглядом белых камешков с мазками черных зрачков окидывали пространство. Они уже утратили легкость марионеток. Грубый материал и топорное совершенство ремесла резчиков по дереву, создавали впечатление, что они несут в себе всю тяжесть притесненного человечества, ну и, кроме того, кое-что еще: тяжеловесность кукол, которые поняли, что они всего лишь куклы. Центр тяжести их движения не соответствовал их душам (см. работу Генриха фон Клейста о марионетках).

Над сценой, метра два на полтора, не больше, суетились кукольники. Скрытые от глаз зрителей, они исполняли свой сгорбленный танец с крестами (с крестообразным устройством, в дырочки которого просовываются нити, идущие к рукам и ногам кукол; при наклонах креста кукла совершает человекоподобные движения) и громко, перекрикивая посетителей на рынке, произносили свои реплики — седовласый, коротко остриженный Авраам с голубым блеском в глазу и молоденький Исаак, десятилетний или того моложе, с грязной копной светлых локонов. Их тела, руки, ноги переплетались друг с другом —  внизу и наверху. Малейшее содрогание креста передавало куклам нужный нюанс движения, слова и отрывки их жизнеописания соединялись так, что их невозможно было разъединить. На сцене Авраам и Исаак напрасно стремились в бесконечность: они шли все медленнее, с каждым шагом преодолевая все меньшее и меньшее расстояние, движение затухало  постепенно, математически. Наконец, они застыли. Со лба кукольников стекал пот.

На кукольный фестиваль я попал случайно. Яркий плакат на углу здания кричал:  на варшавской Рыночной площади Нового города всю субботу и воскресенье   марионетки, перчаточные и картонные куклы! На нескольких сценах и мостовой все резвилось и скакало, привязанное к пальцам, надетое на палку, на ладонь, на голову, здесь разыгрывался яркий спекталь этого особенного мира — миниатюрного, но отважного. Дыхание жизни наполняло здесь  формы, сделанные в мастерских из разнообразнейшего материала. Куклы обретали душу и проникались непостижимым для самих себя предназначением. На площади было много групп и группок. Родители с детьми подходили к ним с боку или усаживались в первых рядах. Молодежь со слегка скучающим видом, с длинными волосами и тонкими пальцами присаживалась рядом; наверно, были среди них кукольники, соперники по конкурсу, партнеры по их еретическому обряду.

* * *

Спектакль закончился, но прошла еще секунда-другая, прежде чем публика сообразила, что это действительно конец, но для меня эти секунды были долгими,  осязаемыми. Я зашевелился на скамейке. Тело еще не приобрело всю полноту сил. Ноги были как деревянные, ступни облепили сотни мурашек, спина задубела, в кармане у меня была туалетная бумага на случай внезапных болей в животе, я еще не чувствовал многих запахов и вкусовых оттенков — где-то глубоко внутри организма меня все еще тошнило от запаха больницы. Ежедневно я выходил на прогулку на час-полтора, дышал свежим воздухом и возвращался в постель, но этот час был всегда насыщенным, с выразительными формами, полный многочисленных деталей. В слабом теле разум жадно, насколько мог, поглощал мир самостоятельно и реконструировал его себе сам, точно глаз узника за решеткой.

Я поднялся с лавочки. Тут же закружилась голова, и я застыл; в глазах потемнело, поскользнулась нога. Кто-то поддержал меня, я поблагодарил слабым голосом. Меня посадили на лавочку. Когда я пришел в себя, Авраам и Исаак уже разбирали сцену, на которой была ими разыграна их собственная судьба. Большая собака каштановой масти, возможно, дог, подбежала сбоку, и присматривалась; когда она замерла на минуту, мне показалось, что это маленький ослик и что он ждет, когда его навьючат брусьями, скобами, болтами, крючками и камнями из разобранной горки. В кармане зазвонил телефон, это помогло мне прийти в себя. Я прочел эсэмэску: жена беспокоилась, где я так долго гуляю по такой жаре. Осторожнее, не так, как в прошлый раз, я встал на ноги. На самом конце лавочки сидела женщина, которой раньше тут не было: может, пришла на следующий спектакль или только что примостилась на минутку, чтобы сделать то, что нужно. Смуглая, со змеиными шатеновыми дредами на голове и бирюзовой племенной татуировкой на плече, она кормила младенца.  Почти что черный сосок причмокивал во рту у ребенка. На него она не смотрела, высоко подняв голову и прикрыв глаза, она купалась в солнце. И что-то тихо напевала. Выглядела она нездешней, но была спокойной, неизбывной, да-да, именно так я и подумал, неизбывной, будто среди пестрого чередования форм сквозь нее проходила какая-то ось, будто на этой, выложенной булыжником, площади, которая была восстановлена ради сохранения видимости сходства с прошлым, именно в ней сосредоточилась правда, имеющая привкус горьковатого тела, будто только ее не способен был ослепить блеск божественных обрядов. В голове промелькнула неизвестно откуда взявшаяся мысль: Счастлив тот, кто сохранит свое дитя подле себя, и нет иных причин для горести.

Ветхий Завет, Книга Бытия, история Авраама и его любимого сына Исаака. 

«Страх и трепет» — трактат основоположника экзистенциализма Сёрена Кьеркегора. В центре внимания автора — вопрос о вере в Бога в современном мире на примере ветхозаветной повести об Аврааме и его сыне Исааке.   

Клейст Г. О театре марионеток (в: Клейст Г. Избранное. М., 1977. Перев. С. Апта)

Источник:

Wyborcza

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.