«Звезда среди вилл». Отрывок из книги Мариуша Щигела «Нет»

Продолжение. Начало главы можно прочитать по ссылке.

42414413._UY630_SR1200,630_.jpg

Перевод с польского Полины Козеренко

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Семья Мюллеров хотела жить красиво, и вся Прага их в этом поддерживала.
Вилла к сегодняшнему дню обросла не только плющом, но и городскими легендами. Я ходил по району Стршешовице и соседней Оржеховке, беседовал с соседями и почитателями этого дома. Миф о нем звучит так:
когда коммунисты пришли в Чехословакии к власти, дом национализировали;
дочь так сильно ненавидела виллу, что при первой возможности бежала за границу и так никогда и не вернулась;
дочь, комната которой была оформлена в соответствии с цветовой формулой счастья, сошла с ума;
Франтишек Мюллер вскоре после этого отравился угарным газом в котельной;
(Несчастный случай?
Что он делал в котельной в тот день, когда сжег все документы, кроме счетов за постройку виллы?)
в доме открыли эксклюзивный публичный дом для высокопоставленных армейских офицеров;
в нем находилось общежитие для арабских студентов;
дом занял Центр марксизма-ленинизма;
(Милада Мюллер стала в нем уборщицей. Коммунисты разрешали ей ходить по своему дому только в рабочее время. Потом ее закрывали на ключ в самой маленькой комнате для прислуги.
А комнату эту придумала она. По ее же словам, служанке не нужно больше.
Ирония судьбы.
А теперь Миладе пришлось разместиться в ней со всеми своими картинами и мебелью.)
нет, пани Мюллер жила в своем будуаре и только смотрела в то самое «купейное» окно, как коммунисты работают;
(Спецслужбы приставили к ней молодую девушку-искусствоведа. Та сначала внушила одинокой и сбитой с толку пани Мюллер, что они родственники, а затем у нее поселилась. Заданием агента было отслеживать, что пани Мюллер делает с произведениями искусства, которыми государство не могло легально завладеть, — и писать отчеты.
Лжеплемянница убедила пани Мюллер подарить ей несколько предметов, а затем передала их властям.)
пани Мюллер умерла от разрыва сердца — испугалась, когда Красная Армия вошла в Прагу и заняла ее дом.
Вот что говорят нам легенды.

(Я решил разыскать «лжеплемянницу». Без труда удалось выяснить ее девичью фамилию. Среди домовых документов есть ее заявление от 1959 года — за помощь больной и пожилой тете она получила пять картин маслом, ковер, столовый сервиз на двенадцать персон, табакерку, серьги, бусы и т. п.
Оказалось, что в шестидесятые она эмигрировала и больше на родину не вернулась. Однако ее фамилия — как эксперта по искусству — появилась на интернет-сайте одной западной художественной галереи. Я написал им…)

2009 год.
Пожилая седая женщина с костылями сидит в столовой Мюллеров. Марии Лауэрман девяносто четыре года. Последний раз она была здесь шестьдесят шесть лет назад. Пани Мария чувствует себя неуверенно, явно нервничает.
Она пришла сюда в сопровождении жены внука своей сестры. Сестра Марии, которую в разговоре называют бабушкой, моложе ее на два года. Обе — самые старые соседки виллы. Их дом от Мюллеров отделяет только забор. К сожалению, вторая женщина не ходит без посторонней помощи. Они поселились в соседнем с виллой доме в 1928 году, когда Марии было тринадцать лет, сестре одиннадцать, а Мюллер и Лоос как раз приступали к строительству.
— Ох, как же я хотела побывать здесь еще раз! — говорит она взволнованно и перечисляет, кого из прислуги держали соседи. — У них был садовник, домработница, гувернантка, кухарка — пожилая высокая женщина, как сейчас помню. Был шофер, он жил здесь, в Стршешовице, и лакей. На него я пялилась, как идиотка. У нас тоже был садовник и домработница, но лакея не было. А этот, у Мюллеров, бегал по саду в начищенных до блеска лакированных ботинках. Вы наверняка видели такого в старых фильмах.
Поняв, что говорит с тем, кто «пишет книгу о вилле», пани Лауэрман робеет. Мы беседуем, однако она немногословна.
На следующий день ее родственница присылает мне «интервью с тетей-бабушкой». Она старалась спросить ее еще раз о том же и непременно в тот же день (8 июня 2009), потому что «иначе я бы забыла ваши вопросы».
Действительно, Мария Лауэрман раскрывает перед нами реквизиторскую желанных, но уходящих в небытие деталей.
Родственница: — Бабушка говорила, что пан Мюллер заикался, это правда?
Пани Лауэрман: — Я ничего об этом не знаю, а она с ним разговаривала?
— Наверное, да, иначе откуда бы она это знала?
— Любопытно. Я никогда с ним не разговаривала, а ведь я старше. И о чем ему говорить с твоей бабушкой? Раньше между соседями не было принято перекрикиваться через забор или из окна. Другие времена… А они были элитой, так что такое казалось совершенно немыслимым. Мы могли поздороваться друг с другом на улице, обменяться парой фраз, но не бегали к соседям на чашечку кофе, как это делают сейчас. А чтобы напрашиваться к ним домой — это уже вообще из ряда вон. Вот я и думаю — где и когда она могла с ним разговаривать…
— То есть вы не ходили друг к другу в гости?
— Это было не принято. Они были, как говорится, «сливками общества». И приглашали себе подобных. Мы тоже не из бедных, но им не ровня.
— А когда вы пришли к ним в первый раз?
— Первый и последний. В марте 1943 года. Я знаю точно, потому что это случилось после смерти нашего отца. Мы пошли туда с мамой и твоей бабушкой. Пани Мюллер нас позвала. Ей больше нечем было заняться — только гостей приглашать.
— Но бабушка рассказывала, что пани Мюллер вовсе не считала себя лучше других. А вот ее мать кичилась богатством…
— Неправда. Обе они всегда очень элегантно одевались. Мы, конечно, тоже. Нельзя было выйти из дома без перчаток и шляпы, все носили шляпки с вуалью спереди, у меня тоже такая была. А выйти без чулок, как сейчас ходят?! Такого даже прислуга себе не позволила бы. Еду у Мюллеров всегда подавали в перчатках. После стирки их вешали вон там, на веревке, а сколько их было… Обе дамы всегда носили настоящий каракуль, никаких дешевых лисиц с лапками вокруг шеи.
— А вы знаете, как умер пан Мюллер?
— Знаю, отравился угарным газом из котельной.
— А что он делал в котельной, если у него всем занималась прислуга?
— Его не было в котельной. Он сидел в кабинете. Любил читать за бокалом вина. И сидя так, отравился.
— Не почувствовал запаха?
— Заснул и не почувствовал. Так, по крайней мере, тогда говорили. Топили коксом. У нас тоже стояли две американские коксовые печи, но готовили мы на угле. У Мюллеров кухня была современная, электрическая, не как у нас. Как-то раз утром у них отключили электричество, и кухарка прибежала к нам с сырой курицей, попросила испечь.
— А что было с их мамой? Она тоже плохо кончила.
— Мать пани Мюллер попала под трамвай. Ее мама поначалу жила не здесь, а где-то в центре. Только спустя несколько лет въехала на второй этаж виллы. А в тот день… она отправилась в театр. Вышла из трамвая, но зонтом заслонила себе обзор и не заметила, что с противоположной стороны идет еще один. Люди отнесли ее в гараж виллы и позвонили в «скорую». Пока суть да дело, успели обчистить все ее карманы. А Мюллеры сидели наверху и ни о чем не догадывались. Не знаю, умерла ли она в карете «скорой» или уже в больнице.
— Ужасно, что ее, еще живую, ограбили.
— Да, но в то время это было в порядке вещей. А уже под немцами стало нормой, что люди спускались в убежища, а если кто не успел и погиб на улице, его потом грабили те, кто выходил из убежищ. На войне люди превращаются в гиен.
— В их семье держали животных?
— У пани Мюллер были пекинесы. И улей на крыше. Сущий кошмар — у наших ворот росла груша, и когда груши поспевали, невозможно было домой пройти сквозь этот пчелиный рой.
— Чем пани Мюллер и ее дочь занимались весь день?
— Ничем.
— Но чем-то же они должны были заполнять время. Что они делали?
— Что и все богатые люди того времени. Мать приглашала подруг на посиделки, ходила в галерею. Эва учила иностранные языки. Но работы никакой они не выполняли. Моя мама спокойно готовила вместе с кухаркой, мы с домработницей мыли лестницу и болтали о том о сем. У Мюллеров такое было непредставимо. Пани Мюллер даже в костел шофер возил.
— Сюда в наш? За угол?
— Нет, она ездила куда-то в Градчаны, но и туда можно дойти пешком.
— Бабушка рассказывала, что пани Мюллер работала в своем саду камней, что ей это доставляло удовольствие.
— Нет, я никогда не видела ее за работой. Никого из Мюллеров. Свой сад камней она любила, выписывала для него растения из Голландии. Причем такие, которых у нас не знали. Но главным образом она следила за садовником, а чтоб работала — я не замечала.
— А в магазин она ходила?
— Какое там. За покупками ходила кухарка. Только покупали тогда не так, как сейчас. Кухарка, к примеру, бежала к мяснику за мясом, а когда возвращалась, по улице как раз проезжала деревянная телега с молоком в бидонах, а тянула ее собака. Из дома выбегали с кувшином и наливали, сколько нужно… Было бы даже неприлично, чтобы пани Мюллер этим занималась.
— А что вам известно о дочери?
— Эва была младше меня лет на десять. Сейчас ей, наверное, под восемьдесят, если она вообще жива. У Мюллеров возникла серьезная проблема с ее свадьбой. Стоит вообще рассказывать такие вещи этому писателю?
— Конечно. Он об этом знает.
— Она нашла жениха, который категорически не понравился пани Мюллер. И хозяину, но ей в особенности. Это был фабрикант по фамилии Матерна: «Краски. Лаки. Олифа». Видать, они присмотрели кого-то побогаче. Поэтому Эва вышла замуж втайне от родителей. Мюллеры не присутствовали на церемонии. Молодые вручили им гигантскую азалию и объявили, что они уже муж и жена. И укатили во Францию, а потом в Канаду. У них родился сын. Этот внук Мюллеров недавно меня навещал.
— Насколько недавно?
— Ну лет эдак двадцать назад. Он искал виллу Мюллеров, никогда раньше тут не был и даже не знал, как она выглядит. Он пришел к нам, ну мы и поговорили.
— Значит, жизнь у пани Мюллер не сложилась. Мать и муж трагически погибли, дочь ушла из дома… Не позавидуешь.
— Всяк славу любит, да она не всякого. А такая богатая и знаменитая была семья. Пани Мюллер окончила свои дни одинокой, покинутой всеми старухой. Только собака у нее осталась.
— А как она жила после войны?
— Пришла советская власть, и каждому распределили квартирантов. У нас жили два полковника и один генерал. Никто нас ни о чем не спрашивал, их подселили — и все. Они имели обыкновение есть рыбу, которой отрывали голову и бросали вон туда, в угол комнаты. Кошмар. И все время пили. В то время не было сахара, а они навезли его полный гараж. Не знаю, откуда они его взяли. Рядом тоже были русские. Пани Мюллер держала в прачечной кур, из окна она выставила доску, чтобы птицы сами могли ходить во двор и обратно. Русские всех их прибили и съели. У нее еще был петух — сущий дьявол. Как-то раз она вышла в этой своей шляпе с вуалью, а петуха вуаль как-то раззадорила, и он вскочил ей на голову.
— Вы знаете, как она умерла?
— Вот этого не знаю. Там как-то так постепенно все пустело. Оставшись одна, она начала приходить к забору и разговаривать. Ей стало тяжело самой со всем справляться, требовалась помощь. Мой муж приносил ей с работы карточки на еду. Карточки были с 1939 по 1953 год. Вилла пустела, а сад зарастал. Самое ужасное — когда дома у Мюллеров обустроились коммунисты.
— Что в этом было ужасного?
— В солнечную погоду они вытаскивали эти ценные стулья на террасу и рассаживались. Все бы ничего, только они потом не заносили их обратно в дом. Оставляли на улице, и их заливал дождь!

(Иностранная галерея не отвечала несколько недель. Телефонную трубку тоже никто не снимал. Фамилия «лжеплемянницы» в Чехии не очень популярна, а в пражской телефонной книге под точно такой же значился некий мужчина.
Да, это брат.
Да, разумеется может дать номер телефона.)

Все еще 2009 год.
Эвжен Штумпф говорит, что вчера ему исполнилось восемьдесят лет. Он принимает меня в комнате, битком набитой старинными картинами и изысканными предметами. Уже двадцать пять лет он переводит немецкие поваренные книги. Начинал скульптором. «Был нежным талантливым юношей. Тонко чувствовал материал. Не верил в себя, не верил себе. Не верил, что когда-нибудь мог бы стать выдающимся скульптором» (так написал о нем другой скульптор, Владимир Прецлик).
— А вы знаете, каким принципом руководствовался Лоос, когда проектировал эту виллу? — взволнованно спрашивает Штумпф прямо с порога. И сам себе отвечает:
— Интерьер должен быть продуман так, чтобы античную амфору можно было поставить рядом с картиной Пикассо.
— Как вы впервые попали в виллу? — спрашиваю я.
— Сейчас расскажу, я только должен вам признаться, что вилла — самое красивое место на земле, в котором я был. Пани Мюллер всегда мне повторяла: «Эвжен, это дом, который никогда не надоест». Все эти переплетающиеся пространства… Прихожая, где стены выкрашены матовым белым… А вы знаете, как получали такой матовый оттенок?
— Не очень…
— Так вот: весь шпон нужно было аккуратно отшлифовать, потому что тогда еще матовых красок не делали. Сначала все покрывали белой блестящей краской, а потом ее стирали. И так три раза: красили и стирали. Если рабочие при шлифовке делали хоть один крошечный порез в дереве, одну царапинку, приходилось всю панель снимать со стены и устанавливать новую. Лоос не мог смириться с этими царапинами…
— А вы оказались в вилле…
— Сейчас расскажу, только хочу спросить, вы там ощутили этот театр? Вы же спускаетесь по нескольким ступенькам и вдруг оказываетесь не в центре огромного зала, а сбоку, у самой стены — и тогда вам нужно осмотреться по сторонам. И это — тот момент, когда вы во власти архитектора…
— А вы в вилле…
— Сейчас-сейчас, мне только хотелось бы знать, вы были в будуаре в солнечный день или пасмурный?
— А это имеет значение?
— Конечно! В будуаре, когда светит солнце, то дерево оптически кристаллизуется, как будто оно прозрачное. Мастерство исполнения в этом доме гениально!
— И впервые вы постучали в дверь…
— А вы, прошу прощения за мою назойливость, заметили, что мрамор в гостиной вообще не похож на камень? В нем ониксовые слои, как у дерева… К тому же, очень приятного оттенка. Потому мрамор не производит впечатления холодного. Вы, разумеется, знаете, что тут мы имеем дело не с мраморными блоками — частью стены, а с облицовкой?
— Знаю, мраморные панели. Как вы этим домом заинте…
— …что странно для Лооса. Я порой об этом думаю. Ведь он терпеть не мог все ненатуральное!
— Просто мрамор предназначался для другого дома по его проекту, но, видимо, не пришелся по вкусу владельцам, и Лоос использовал его у Мюллеров. Но оказалось, что его слишком мало, так что мраморные плиты делили таким образом, чтобы получить из них две одинаковые, только тоньше.
— А вы подкованы!
— Я тоже восхищаюсь виллой и хотел бы хоть немного восстановить историю жизни ее обитателей. Поэтому если вы могли бы сказать, как в ней очутились…
— Сейчас-сейчас, только еще добавлю, что в столовой по обеим сторонам окна, в углах, Лоос установил медные застекленные витрины для цветов, которым не требуется открытое пространство. Идеальное место для кактусов. Они потом цветы эти убрали и поместили туда ракушки и бабочек. Такая красота!
— А когда вы увидели эти витрины впервые?
— В свое время вилла должна была отойти к военной контрразведке в качестве конспиративной базы. Тогда я и познакомился с пани Мюллер. Начался 1955 год, и ее действительно вот-вот должны были переселить в одну комнату под Прагой, в избу с полом из досок!
— Куда?
— В помещение с полом из досок! Представляете? И я ей помог.
— Как?
— Ни за что не поверите, но это связано с Сартром, его «Дорогами свободы», и с Грудастой. Сейчас расскажу, только я забыл спросить, знаете ли вы, чем у Мюллеров были набиты диванные подушки?
— Нет.
— Пером! Настоящим пером. А видите, всего-то вы не знаете!
— А что с Сартром и Грудастой?
— Я изучал керамику и скульптуру. Однокурсник ехал на занятия и вез мне книгу, которую вожделело мое поколение, — «Дороги свободы» Сартра. Было холодно, он в дубленке, а под ней книга, обернутая бумагой. В трамвай зашла Грудастая с нашего курса. Так мы ее между собой называли, не буду произносить ее фамилии из жалости. Потом она переехала жить в Польшу и спроектировала у вас несколько памятников. А что это ты там везешь, Гаечек? — спросила она, поняв, что тот что-то прячет под дубленкой. Я везу Эвжену нового Горького, соврал Гаечек. Приехали они на эти занятия, и он, глупый, положил сверток на батарею, книга сползла и упала на пол. Бумага развернулась, и миру явился Сартр. Грудастая сначала оцепенела, как будто ее хватил паралич, а потом впала в ярость. Это же оскорбляет чехословацкий рабочий народ! А больше всего ее возмутило то, что Гаечек Сартра прикрывал Горьким. История как-то замялась, но я не предполагал, что она донесет руководству. Настал экзамен, меня спрашивают, читал ли я «Тихий Дон» Шолохова. А я не умею врать, так что сказал — нет. Преподаватель: на Сартра время у вас было, а на Шолохова нет? Что тогда началось! Созвали собрание, меня исключили из партии, в которую я год как вступил, и выгнали из академии. И даже не удосужились спросить, согласен ли я вообще с этим Сартром!
— Как же это связано с виллой?
— Самым тесным образом. Если бы не та история, пани Мюллер жила бы в избе с деревянным полом!
— Я весь внимание.
— Профессор Вагнер велел мне прийти к нему и говорит: Вас, Эвжен, и так ждет армия. Лучше сразу явитесь в часть. Потом все утихнет, вас перевоспитают, и вернетесь в академию. Для меня, мечтавшего о скульптуре, это была катастрофа. Но на второй год службы меня прикрепили, как канцелярского сотрудника, к пражскому управлению по делам недвижимости. В то время у армии было много квартир, которыми распоряжался не город, а министерство обороны. Меня принял один капитан, я стал его секретарем. Он раньше работал шахтером в Остраве и вообще не умел печатать на машинке. Совершенно. К тому же, у него была ужасная жена, которая била его по морде. Он сам мне говорил. У них родилось четверо детей. Он так радовался, что я для него работаю — ему постоянно приходилось бегать домой: стирать и гладить. И вдруг из врага системы я превратился в шишку в министерстве обороны. Первого, кому я помог, звали… Впрочем, неважно, давайте ближе к вилле Мюллеров. Появилась проблема генерала Ломского. Он уже жил в вилле, конечно украденной, ведь дома у капиталистов отбирали и в них вселялись коммунисты. Вот только в его виллу вело сорок ступенек. А жена генерала родила ребенка и не могла на этой лестнице справиться с коляской. Наше управление должно было обеспечить ему другой дом. Генерал с женой прогулялись по элегантному району Оржеховка и выбрали солидную виллу, конечно, уже занятую — там жили четыре семьи высокопоставленных коммунистов. Мы с моим капитаном начали разрабатывать план переездов, чтобы заселить туда Ломского. Получилось, что из-за него переехать придется одиннадцати семьям. Капитан схватился за голову. Мы решили написать об этом, разумеется неофициально, президенту республики Новотному. А поскольку как раз тогда виллу Мюллеров выбрали штаб-квартирой контрразведки, а я уже бывал там раньше по служебным делам и познакомился с ее необыкновенной хозяйкой, то дописал виллу в письме президенту.
— Что значит «дописал виллу»?
— Написал, что абсурд — размещать контрразведку в доме, привлекающем всеобщее внимание. Как штаб-квартирой тайных служб может быть объект из учебника по архитектуре, вилла, к которой приезжают туристы, чтобы увидеть ее хотя бы снаружи. Этот дом следует использовать исключительно в культурных целях. На благо рабочего народа. Президент Новотный отменил переезд генерала, а также передачу виллы в ведение армии. Так в марте 1955 года ее получил музей прикладного искусства. Если бы не Сартр и Грудастая — вилле конец. За это я получил от пани Мюллер потертый ковер.
— Ой, кажется, вы язвите…
— Еще она продала мне великолепный кувшин XVII века, латунь, ручная ковка. Она распродавала все. Жила там в страшной нищете, ни доходов, ни пенсии, только сбывала вещи. Так что покупая этот кувшин или что-нибудь еще, вы продлевали жизнь пани Мюллер. Коммунисты обложили ее невообразимым налогом, так называемым налогом миллионеров, которым они хотели уничтожить всех богачей страны. Ей не хватало денег даже на отопление. Помню, зимой она была похожа на старого еврея, все время ходила по квартире в огромной шапке. Там в январе было максимум четырнадцать градусов — как-то раз мы вместе меряли температуру. Только когда музей прикладного искусства оборудовал в вилле свой склад, тогда начали немножко топить. Усмирили эти морозы. Однако власть быстро пришла к выводу, что директор музея укрывает жену миллионера, и здание передали педагогическому издательству. А что эти? Эти уже были племенем вандалов.
— Педагоги?
— Редакторы. Представьте себе — открутили ручки Лооса и выкинули на помойку, а установили совершенно обычные! И пани Милада показывала: смотри, Эвжен, что я сегодня достала из помойки… Мюллеры отличались великолепным вкусом, не то что у всяких выскочек. Единственный — на мой взгляд — легкий перегиб, но только совсем небольшой, — это два аквариума. Вы знаете, что один был пресноводный, а второй морской…
— Вернемся к пани Мюллер.
— Вы должны знать, что она прекрасно говорила по-французски и по-английски. Шекспира цитировала в оригинале и никогда не делала этого напоказ, всегда к месту. Не плакалась на судьбу, слова худого ни о ком не сказала. Истинная леди. Ела один хлеб с повидлом, потому что ей на каждом шагу добавляли налогов. Мне кажется, она жила единственной мечтой. Которая не давала ей умереть.
— Какой?
— Что из виллы сделают музей, а ее возьмут туда экскурсоводом.

(Я звоню «лжеплемяннице». Она живет в небольшой деревне на севере Италии. Удивляется, что кто-то нашел ее спустя сорок лет после отъезда из Чехословакии… Я говорю, что с удовольствием бы ее навестил, потому что она знала человека, который живо меня интересует — пани Мюллер.
Ой, к ней очень сложно добираться. Сначала в Австрию, а потом полдня поездом…
Я с удовольствием отправлю ей свою книгу о Чехии, только мне нужен адрес. Заполучив адрес, вбиваю его в поиск на карте Google Earth и вижу ее дом. Я смотрю сейчас на ваш дом через спутник, говорю, и мне совсем не сложно к вам приехать. У вас там так много зелени вокруг дома… С удовольствием ее увижу. Только, пожалуйста, согласитесь поговорить.
Может сначала, говорит, я ознакомлюсь с вашей книгой.
Важно, что она не сказала «нет».)

Окончание главы — здесь.

2 мысли о “«Звезда среди вилл». Отрывок из книги Мариуша Щигела «Нет»”

Добавить комментарий