«Звезда среди вилл». Отрывок из книги Мариуша Щигела «Нет»

Окончание. Первую часть можно прочитать здесь, вторую — здесь.

42414413._uy630_sr1200630_-2.jpg

Перевод с польского Полины Козеренко

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Стареющая пани Мюллер сновала по своей бывшей вилле, как привидение. Так образно представил это Эвжен Штумпф. Я воображаю, как ночью, когда сотрудников уже не было в здании, она блуждала по коридорам и трогала каждую ручку.
8 ноября 1965 года, спустя десять лет после того, как виллу заняли чужие, она составила подробный список преступлений, совершенных в ее доме:
входная дверь в виллу с ободранным шпоном;
дверная ручка без шарика из черной слоновой кости;
зеленое стекло на стенах коридора частично разбито;
отсутствует нескольких дубовых ступеней;
лестницу натирают пастой, содержащей воду, тогда как этот вид дуба не переносит воды и его следует чистить опилками;
бойлер в ванной демонтирован, новый не установлен, поэтому нет горячей воды, а холодная еле течет;
исчезли все замки в трех шкафчиках для грязного белья, от них остались дырки;
на мебели в гардеробных невыводимые пятна от мокрых стаканов, ложек, кожуры фруктов;
в двери детской комнаты при замене ручки проделали дыру;
в другой детской комнате устанавливали телефонную линию, из-за чего повредили практически все стены;
в обеих детских комнатах красный линолеум моют мыльным концентратом, из-за чего пол потерял цвет;
все спроектированные Лоосом лампы сняли и заменили люминесцентными, совершенно не подходящими к этому стилю;
абажуры от ламп очутились на полу в гладильной, где лежали в пыли и грязи;
японский фонарик из летней столовой исчез;
рядом с летней столовой находится вторая гостевая комната, в которой незаконно проживает товарищ Деймкова;
шпон в вестибюле — три раза шлифованный под матовый — сильно ободран;
два абажура на потолке в вестибюле разбиты;
лавка из вестибюля стоит в коридоре рядом с кухней;
корзины для зонтов сломаны;
мебель из гостиной (всю!) сложили в ванной, что может ей навредить ;
на аквариумы (пустые) сверху положили бронзовую решетку, на которую ставят различные тяжелые предметы;
и так далее…
«В будуаре, где я живу — писала Милада Мюллер, — хотя у меня сломана нога и я инвалид, по приказу сверху отключили все предохранители, поэтому мне приходится светить фонариком, чтобы вообще хоть как-то передвигаться. Ведь я использую это помещение для сна и хранения моей довольно обширной коллекции искусства. Эту коллекцию постоянно заимствует Национальная галерея и выставляет по всему миру (в данный момент в России), но при транспортировке картин они постоянно обдирают шпон будуара, выполненный из индийского лимонного дерева. По соседству с будуаром находится кабинет, в котором полно книг, и его не тронули, потому что в нем живу только я. Подчеркиваю: вещи, имеющиеся у меня дома, — будь то фарфор или камень, а также картины, — важные и значимые для культуры всего человечества произведения искусства. Они должны остаться в этом доме, и никто не должен их забирать».
Милада Мюллер рассылала письма.
Например, президенту республики, Антонину Новотному. Писала ему, что понятия не имела, будто после образования социалистического государства нужно платить налог с каждого ценного предмета. Думала, это сделал муж, не вдавалась в подробности. Молила президента о   м и л о с т и (именно так подчеркнула это слово), чтобы коллекция картин чешских мастеров осталась на своем месте. Опасалась, что они попадут к антикварам вместо того, чтобы будучи единым целым, демонстрироваться в ее вилле народу. Подчеркивала, что к президенту обращается больной человек, без права на медобслуживание, не говоря уже о пенсии по состоянию здоровья.
В конце она писала: «Со словами благодарности, Милада Мюллер».
Сохранился также фрагмент другого письма, в котором против постепенного разрушения виллы она использовала самый веский аргумент: «Сегодня вилла Адольфа Лооса является собственностью государства, поэтому каждый ущерб, причиненный зданию, — это ущерб государству».
Под этим сделала приписку: «Да здравствует Мир! Милада Мюллер».
На власти ее слова не произвели впечатления.

(«Лжеплемянница» прочитала книгу, признала во мне серьезного автора, но посчитала, что приезжать на север Италии мне совершенно ни к чему. Она скоро будет в Праге, навестит родственников. Проще встретиться там.
Сообщает мне, когда будет в Праге, я уже собираюсь выезжать из Варшавы, хочу только уточнить место и дату встречи. Звоню: к сожалению, у нее сильнейший грипп и она не приедет. Возможно, когда-нибудь потом.
Отзывается спустя несколько недель: она как раз в Праге.
Но я живу в Варшаве! Ладно, куплю билет на самолет, и послезавтра мы сможем встретиться.
К сожалению, послезавтра она уже возвращается в Италию.
Тогда, может, в Италии?
Она бывает в Милане.
О, я тоже бываю! Когда вы там будете? Я приеду.
Ну трудно сказать…
Через какое-то время я звоню и говорю, что буду в Милане проездом.
К сожалению, ей не на кого оставить дом…)

Все еще 2009 год.
Тетка пани Чеховой работала в вилле Мюллеров при жизни хозяйки. Пани Чехова жила недалеко и «ужасно рада, что наконец может поговорить о пани Мюллер».
— Она была для нас образцом! Образцовая леди, — говорит она за обедом.
— В каком смысле?
— Помни, говорила она мне, после пятидесяти женщине ни в коем случае нельзя надевать темные платья. Я помню эти ее светлые костюмы. Пани Мюллер была благороднейшей женщиной. Ведь мы знали владельцев здешних вилл. Девочки как-то сказали даме «здравствуйте», так та сначала проверила, не адвокат ли их папочка, и только потом ответила. Из всех дам в нашем районе пани Милада вела себя естественнее всех и никогда не давала по себе знать, что принадлежит к высшему свету.
— Я слышал, что она продолжала одеваться в довоенные вещи.
— Прекрасно, что вы коснулись этой темы. Она одевалась в старье не из скупости, как утверждали некоторые. Она таким образом давала понять: я остаюсь собой! У нее шалило давление, она болела, но косу всегда укладывала в аккуратную корзинку. Под конец жизни уже ничто ее не радовало. Но она по-прежнему оставалась элегантной.
— А как ваша тетя попала к ней на работу?
— У нас дома была сушильная и гладильная комната, а коммунисты превратили их в квартиру для рабочего класса. Мы хотели, чтобы там поселилась моя тетя из Простеёва в Моравии, которая со своей матерью переехала в Прагу. Но ни за какие сокровища не получалось ее прописать. В Оржеховке и соседнем Страшовице уже жили какие-то коммунисты. Причем такие, которые людям вреда не причиняли. С ними удалось договориться, чтобы тетю приняли в виллу Мюллеров в качестве дворничихи и кочегара. Благодаря этому она получила печать, подтверждающую работу в Праге, и прописку. Тетя должна была топить в котельной, а пани Миладу официально назначили уборщицей.
— То есть это не сплетня? Пани Мюллер все-таки работала уборщицей в собственной вилле?
— Какое там… Тетя убирала вместо нее. Нужда их сдружила. Долго-то там тетя не проработала. Получила в подарок какие-то перины. Пани Милада была очень щедра. Дала мне металлическую вазу из Азии, куда же я ее поставила…? К примеру, за эту лампу и шкаф я хотела ей заплатить. Она бы ничего не взяла, поэтому я соврала, что одна моя знакомая хотела именно такую вещь, и так мне удалось заплатить.
— А жила там с ней еще какая-нибудь женщина? Например родственница?
— Несколько лет. Очень молодая. Не подумайте ничего плохого, но эта девушка постоянно что-то из виллы выносила.
— Как это?
— Просто. Чтобы коммунисты не забрали.

(Я оставляю «лжеплемянницу» в покое. Всему свое время. Эта фраза могла бы стать припевом в песне моей жизни.
Проходит три года. Наступает 2012 год.
Я в Риме, представляю перевод своей книги, поэтому без предупреждения звоню «лжеплемяннице» — отсюда мне проще будет приехать на север Италии.
Представляете, я уже там не живу. Я теперь в столице. Вам придется ехать до самого Рима.
Но я как раз здесь!)

Май.
Мы назначаем встречу в саду Виллы Боргезе. Я издалека замечаю худую, подтянутую женщину с длинными черными волосами. «Лжеплемянница» выглядит несколько молодо для человека, который в пятидесятые был искусствоведом и одновременно сотрудником спецслужб. Спрашиваю, как ей удается сохранять такую фигуру — я тоже собираюсь заняться собой. Она отвечает, что у нее это в генах. С детства выглядела, как модель.
— Когда мне было пятнадцать лет, мы с Миладой ждали трамвай, и ко мне обратилась незнакомая женщина, мол, у меня отличные пропорции. Так я на какое-то время стала моделью и даже неплохо зарабатывала.
— Вам было пятнадцать лет, и вы уже были знакомы с пани Мюллер?
— Мне было тринадцать, когда я поселилась у нее в вилле.
— Пани Мюллер прислали тринадцатилетнюю девочку?
— Я и сама удивилась, что меня туда отправили, но быстро почувствовала себя счастливой.
— Как все началось?
— Сначала меня выгнали из гимназии. В один прекрасный день мне запретили учиться, что в Чехословакии было типичным наказанием для непослушных родителей вплоть до конца коммунизма.
— В чем была причина?
— Я не совсем понимала, была слишком маленькой. Впрочем, в пятидесятые лучше было не нагружать ребенка никакой лишней информацией. Я подслушала, что дедушка владел гостиницей в Шумаве — это область на границе с Австрией — и у нас дома нашли какую-то очень подробную карту Шумавы. Шпионаж! Плохо! Второй дедушка работал преподавателем в гимназии, но еще держал фирму с синтетическими удобрениями, к тому же он был активным вольнокаменщиком. Капиталист и масон. Плохо! Папиного брата сразу после войны назначили культурным атташе в Швеции и Финляндии, он действительно был идеальным коммунистом. Но знал, что кто-то бежал из Чехословакии в Швецию, и не сообщил властям в Праге. Плохо! Кончил в карцере. Это все — отдельные случаи, никто из них не входил в число главных оппозиционеров. Папа работал в министерстве торговли, назначал цены на товары. Высчитывал их и невыносимо скучал. Может, власть хотела его предостеречь? Держать в страхе? Понятия не имею. Так или иначе, я узнала, что не могу больше ходить в школу. Что же родителям оставалось делать? Ничего. Они обязаны были слушать власть.
— И вы получили задание: поселиться в вилле бывшей миллионерши.
— Я очень этому заданию радовалась, потому что могла уехать из дома. У меня появилась своя миссия, свой мир.
— В чем состояла эта миссия?
— Тетя, я всегда ее так называла…
—… знаю, знаю…
—…жила в этой вилле, как в концлагере. Она вдруг не только осталась без своей мебели, ей приходилось платить квартплату! В собственном доме. Великолепная система Лооса стала для нее тюрьмой. Она сломала ногу в районе бедра и не могла по этим его лестницам ходить. Сломала дважды! Это такой перелом, который невозможно вставить в гипс. Само должно срастись. Нога просто болталась. Хорошо, что я была рядом. Ванная находилась наверху, но как туда дойти? Поэтому тетя спала прямо в ней, к тому же там был и туалет. Хорошо еще, что это большое помещение — диванчик влез…
— А вы где спали?
— На кушетке в будуаре, а когда Милада поправилась, она спала на ней, а я на сидячем диване под этим «купейным» окном в гостиную. Весь будуар был загроможден вещами. Между ними оставался только небольшой проход, чтобы она могла протиснуться к своей кровати. Приходилось соблюдать огромную осторожность из-за китайских ваз… Мы могли смотреть в окно вниз, как работает издательство, но нам не хотелось — зрелище не из приятных. Вилла задумывалась для молодых людей, все эти ступеньки, подиумы. Ведь Милада уже не могла ходить, а все равно оставалась своим домом, как бы это сказать, зачарована… Я должна вам кое-что сказать…
—…я именно этого и жду…
—…в будуаре на нижнем ярусе под окном стоял очаровательный дамский столик XVIII века с двумя ящичками, такой аккуратненький… И знаете, какой этот Лоос талантливый? Он установил на стене под окном панель так, чтобы на ее фоне старинный столик выглядел, как музейный экспонат…
— И…?
— Но это же гениальная идея — как в современном пространстве обыграть старину.
— Я думал, вы расскажете что-то другое…
— Сейчас-сейчас! Представьте, как этот дом растерзали! Я тогда была ребенком, не понимала искусства, но чувствовала, что все это — преступление, совершенное против красоты. Когда там размещалось издательство — потом, во времена Центра марксизма-ленинизма я уже эмигрировала — комнаты разделили искусственными перегородками. Аж слезы на глаза наворачивались. На самом деле как только начиналась весна, то все эти редакторы особо не работали — принимали солнечные ванны на террасах. Крали газеты! У Милады не было телевизора, не было радио, но она выписывала газеты. Читала их каждый день, никогда не пропускала. А этот мерзкий директор издательства приходил спозаранку и вытаскивал ее газеты, торчавшие из почтового ящика. Знали бы вы, сколько раз мы жаловались! Он все отрицал. Однажды я встала раньше, до его прихода на работу, и положила в ящик старую газету месячной давности, сложив ее аккуратненько, как новую. Захожу к нему — а на столе эта старая, еще не открытая, газета. Я заставила его признаться.
— А вы были хитры не по возрасту!
— О, сейчас расскажу еще об одной моей идее. У нас были кошки. Эти из издательства, возмущались, что кошки гадят в их помещениях. Врали, конечно. Они, скажем так, сфабриковали этот «продукт» — и к нам: а вот и кошачья куча! Ладно, я уберу, говорю, а сама кучу не выбросила. Говорю: тетя, у меня есть план! Милада тогда могла ходить, так что мы взяли «продукт» и поехали к ветеринару. Отдали его в лабораторию на анализ и оказалось, что это отходы собаки. Ветеринар нам это подтвердил официально. Обвинения прекратились[1]. Представьте себе, мы постоянно вынуждены были защищаться. Тетя, бедняжка, все продолжала мечтать, что в вилле сделают музей, даже приглашала специалистов по архитектуре из Вены. Эти, из издательства, ее искренне ненавидели.
— А они знали, кто вы на самом деле?
— Ну да. Работа и жизнь в одном доме с Миладой означали существование вне общества. Я не общалась с молодежью. Несколько лет обходилась без ровесников. Ее дочь Эва исчезла, а Милада не любила ее мужа. Впрочем, неприятный был человек. Дважды Эва приезжала из Лондона, но вела себя странно, не проявляла никакого интереса ни к людям, ни к вещам. Смотрела отсутствующим взглядом, будто до нее вообще не доходило, что произошло с домом, как из-за этого страдает мать. Позже она попала в психиатрическую больницу — и все стало понятно.
— А как умерла пани Мюллер?
— Меня тогда не было, но я знаю. Начнем с того, что я никогда не видела ее испуганной . Она не боялась никого и ничего. Конечно, я не знаю, как она перенесла смерть мужа… Вы же знаете, что он умер от сердечного приступа у себя в кабинете, а вовсе не отравился в котельной? Он заикался… Франц вообще был забавный с этим своим заиканием. Милада рассказывала, что ребенком он выпал из коляски и с тех пор заикался.
— Так что с ее страхом?
— Она испытала страх два раза в жизни и этот второй раз — я уверена — стал причиной смерти. Милада боялась всего советского. Когда в 1945 они освободили Прагу, на какое-то время у Мюллеров поселили сорок или пятьдесят солдат. По ее словам, вели они себя отвратительно. На кухне была такая низкая раковина для чистки овощей, где ополаскивали ведро. Ну так вот русские туда справляли нужду — и не только малую. Спали в обуви, пьянствовали. Кошмар. И когда в шестьдесят восьмом они снова пришли в Прагу, то от страха через восемнадцать дней у Милады случился инфаркт. Вы знаете, что ей так и не довелось увидеть внука? Поэтому она меня считала дочерью. Любила меня… А какие у нее были наряды… Я рассказывала, как она пудрила нос?
— Понятия не имею.
— Через вуаль! Через вуаль на шляпке — без шляпки она шагу из дома не делала. А мы ходили вместе и на концерты, и на выставки. Благодаря ей я профессионально заинтересовалась искусством. Кстати, ногу первый раз Милада сломала в концертном зале. А вуаль она носила не только на концерты, она так выходила в город! В коммунистический город, в котором стоял самый большой в мире памятник Сталину! Она держалась как настоящая леди. Вы же знаете, что она принимала ванну два раза в день?
— Таких подробностей я не знал.
— За подробностями — только ко мне. Родители очень ревновали к Миладе…
— Но им пришлось смириться с вашей миссией в вилле?
— Так они же сами это и придумали, мой переезд к тете, раз уж мне запрещено учиться. Считали ее светской дамой, начитанной, что она привьет мне принципы. Кроме того они знали, что Миладе приходится сложно после перелома ноги.
— Это придумали родители…?
— Да, они ее очень любили. В 1962 году мне было двадцать лет и я вышла замуж, а в 1966-м эмигрировала. В 1963 году, когда смягчилась политическая обстановка, мне разрешили заочно окончить школу, и перед эмиграцией я даже получила аттестат.
— Хорошо, а служба безопасности…
— С ней я имела дело два раза. Сначала они пришли в виллу с обыском и не знаю, что они там искали, но предварительно подослали бывшую домработницу Мюлеров — следить за нами. Она проговорилась: ей велели выяснить, не продали ли втихую кое-какие картины. Кстати, когда Милада продавала-таки картину, я подписывала заявление, что получила ее за опеку над родственницей. Второй раз я столкнулась со службами, когда приехала в гости в Прагу. Это были семидесятые, какой-то человек пригласил меня в кафе «поговорить» и заявил: учитывая, что я живу в Германии и мой муж — немец, родина нуждается в моей помощи. Как только я вернулась в Мюнхен, меня тут же вызвала немецкая тайная полиция, чтобы сообщить: им известно о чехословацком предложении и они горячо рекомендуют не идти на сотрудничество. Вот, собственно, и вся история.
— Но когда вам было тринадцать лет…
— Что — когда было тринадцать лет?
— Да нет, ничего, ничего…

(Я дважды в разное время проверял, сотрудничала ли Йитка Клинкенбергер, в девичестве Гельфертова, с чехословацой службой безопасности. В архиве Министерства внутренних дел, а затем в чешском Институте национальной памяти, мне сообщили: такой штатной работницы, сотрудницы или агента не существовало.
Позже я обратился в детективное агентство, которое занималось в Чехии проверкой прошлого определенных людей. «Нами не обнаружено никаких следов сотрудничества, и мы на сто процентов уверены, что у этой дамы отсутствует агентурное прошлое», — ответили мне после того, как я перевел деньги.
Я пишу это, чтобы извиниться перед пани Йиткой — за то, что только сейчас раскрываю в тексте правду. Просто я хотел передать свое изумление во время беседы и подержать читателя в напряжении.)
После краха коммунизма вилла Мюллеров вернулась к их дочери Эве Матерне — в Чехии вступил в силу закон о повсеместной реституции имущества. Неожиданно здание стало объектом интереса нескольких чешских богачей, однако пани Матерна продала его городу по кадастровой стоимости, даже несмотря на то, что частные лица предлагали сумму вдвое больше[2]. В 1995 году штаб искусствоведов, архитекторов и мастеров приступил к реставрации дома и восстановил его практически до идеального довоенного состояния.
Например, из летней столовой пропал японский фонарик с узором из осенних цветов — и Токийский музей истории искусств попросили найти похожий.
Коллекцию керамики из кабинета кто-то украл или пани Мюллер ее продала — и Музей Праги предоставил ту, которая стоит там сейчас .
Фарфоровый умывальник английской фирмы «Twyford» с притягательными изгибами и округлостями, из туалета у гардеробной, был в таком плохом состоянии, что не подлежал реставрации. Фирма «Twyford», к сожалению, уже не могла его воссоздать, поэтому умывальник с нуля вылепил известный чешский керамист.
До нашего времени дошла оригинальная ткань только на одном стуле Чиппендейл. По ее образцу соткали материал для обивки остальных семнадцати.
Биде из ванной кто-то вырвал, но такое же нашли в другом доме-ровеснике виллы Мюллеров.
Оригинальное оборудование и канализация уже не работают, и ванной пользоваться нельзя. «По жилам этого дома больше не течет кровь», — одна из самых грустных фраз, которые я о нем слышал.
Вилла стала музеем самой себя.

Одна женщина-архитектор разыскала дочь Мюллеров и записала с ней интервью. Пожилая дама сидела перед микрофоном и упорно твердила, что ей пять лет и она — девочка, которая живет в вилле.

 


[1] В архиве хранится письмо Милады Мюллер в дирекцию педагогического издательства, касающееся, правда, «продуктов» не кошки, а собаки (о кошке никаких документов нет): «Сегодня около семи часов утра ваш сотрудник, пан Рацек, пытался вломиться ко мне в спальню. Он долго орал и колотил в дверь, а когда моя племянница открыла, ворвался внутрь. На его требование немедленно устранить пятно, которое у входа в ванную оставила собака, племянница спокойным тоном ответила, что сейчас вымоет пол. Несмотря на это, п. Рацек продолжал орать и применил силу, резко ударив племянницу по шее. Не давал закрыть дверь спальни, где я находилась еще неодетой».

[2] Я написал Джорджу Матерне, внуку Мюллеров, в Лондон. Его мамы, Эвы, нет в живых. Он ответил, что ничего не знает о вилле, кроме того, что прочитал в прессе. Я пообещал ему восстановить биографию бабушки.

3 мысли о “«Звезда среди вилл». Отрывок из книги Мариуша Щигела «Нет»”

Добавить комментарий