Павел Павликовский: «У меня эмоциональное отношение к кино»

Павел Павликовский (род. 1957) — польский и британский кинорежиссер, сценарист и продюсер. Когда Павликовскому было четырнадцать лет, его семья эмигрировала в Великобританию. Изучал литературу и философию в Варшавском университете, продолжил учебу в Оксфорде (его мать — филолог, специалист по австрийской словесности). Более 10 лет снимал документальные фильмы, с 1998 года работает в игровом кино, чаще всего — в драматическом жанре. Часто сотрудничает с российскими кинематографистами, неоднократно награждался различными премиями.

«То, что фильм хорошо приняла публика из разных стран здесь, в Каннах, может нас всех излечить от комплексов. Мы перестанем эпатировать героической историей и изощряться в приемах под западную публику», — говорит режиссер «Холодной войны», обладатель «Оскара» за «Иду» перед вручением наград 71 фестиваля в Каннах.

 

Перевод с польского Антона Маликова и Ольги Чеховой

 

estrenos-semana-trailer-cold-war-2018-1538668032598.jpg
Кадр из фильма «Холодная война»

Тадеуш Соболевский: — После премьеры «Иды» вы сказали поразительную вещь: что этот фильм — акт любви к Польше, которую вы покинули, уехав в четырнадцатилетнем возрасте. К тем песням, улицам, людям. В еще большей степени ваши слова относятся к «Холодной войне». Действие фильма происходит между 40-ми и 60-ми годами. Между Парижем, где живет Виктор, беженец из ПНР, и Варшавой, где осталась Зуля. И, как в «Иде», вы снимаете реальность, в которой все перемешалось. Своего рода поиски утраченного времени. Попытка поймать ту реальность, в которую вмещаются и Сталин, и Гомулка, и народная песня о двух сердечках, которые «плакали днем, ночью». Множество разных реальностей удалось упаковать в фильм, как в собранный в путь чемодан.

Павел Павликовский: Пересказы часто искажают эти два фильма, превращают их в расчетные схемы.

— «Холодная война» показывает, как, разделенные железным занавесом, герои идеализировали свою любовь. Не случись этого, они бы расстались, а так сами для себя стали легендой.

— Препятствий на пути наших героев хватает с лихвой: политика, среда, характер. Все сильно перемешано, все их разделяет, соединяет и снова разделяет.

— Вы ничего не упрощаете и не демонизируете, стремитесь показать на экране реальность как она есть.

— Когда я был молодым, то, что у нас называют системой, не сыграло в моей жизни большой роли. Наш мир, может, и был серым, зачастую гротескным, но в нем находилось место фантазии, люди были легче, остроумнее, они были стильными. Хотя, возможно, это только детские иллюзии? Наш мир был закрытым. Закрытым в буквальном смысле.

zimna_wojna_fotosy189.jpg
Кадр из фильма

— Поэтому вы, как «Иду», сняли его в тесном формате 1.37:11, непопулярном сегодня формате старого, черно-белого кино?

— И поэтому тоже. В этих двух фильмах все так или иначе связано с моей молодостью, с Польшей. Ну и с любимыми фильмами.

— Как в той парижской сцене «Холодной войны». Виктор долго ждет в кафе Зулю, приехавшую в Париж на гастроли кино-аналога ансамбля «Мазовше» 2. Кафе уже закрывается, но Виктор верит, что она придет. И Зуля приходит. За стеклянной дверью виднеется ее силуэт. Потому что так должно быть в кино. Это что-то из «Касабланки»?

— Вполне возможно. Я не делаю таких вещей сознательно, но что попишешь? Такая уж у меня китчевая местами фантазия. «Касабланку» в свое время я пересмотрел огромное количество раз. Меня тянет на такие темы. Это как-то связано с моими родителями. Их история, а не история ПНР стала главной движущей силой фильма.

Они составляли трагическую пару, противостояли друг другу, расходились, сходились. Женились на других и опять возвращались.  

— Вели холодную войну друг с другом?

— Уезжали из страны. За границей снова встречались, расставались. Не буду вдаваться в подробности. Скажу только, что эта пара глубоко внутри меня. В жизни я стараюсь избегать подобных драм, но пережить их в кино — замечательно. При этом оба героя сильные, они не сдаются. Многие зрители могут узнать себя в этих отношениях, где попеременно то он сильнее, то она.

— Ложь и предательство того мира соединяются с любовным опьянением, как в настоящей мелодраме. «Холодная война» — погоня за кинематографом, которого уже нет. За кино для переживания.

— У меня эмоциональное отношение к кино. Мы знаем, как трудно сегодня принять картину близко к сердцу. У меня с этим проблемы. Я хожу в кино по привычке, но очень быстро разбираюсь, что к чему и что будет дальше.

Когда я придумываю или снимаю какую-то сцену, единственный критерий — мой вкус и интуиция: нравится ли мне? Хотел бы я увидеть это на экране?

Я избегаю сцен чисто информативных, служащих только для того, чтобы объяснить интригу, объяснить словами, что люди чувствуют или думают. Кино должно воздействовать магически, художественно, эмоционально, как будто нет сценария и все происходит само собой.

Но из-за того, что эти фильмы обладают твердой формой, из-за того, что они сдержанные и требуют включенности зрителя, возможно, они не для всех. И это OK. Некоторые думают, что это какое-то суперинтеллектуальное кино. Боже упаси! Я просто создаю определенный мир или пространство в фильме, а входить ли в него зрителю со своими эмоциями, опытом — его дело.

2018_35_film.jpg
Кадр из фильма

— В «Холодной войне» огромное напряжение создает стремление Виктора и Зули «исправить» жизнь. Их одержимость все начинать сначала. Несколько разных женских образов создала Иоанна Кулиг.

— Еще до «Иды» — где она была певицей — Иоанна сыграла у меня в «Женщине из Пятого округа» 3. В этом французском фильме я написал для нее целый сюжет. Иоанна должна была стать воплощением Польши.

— В «Холодной войне», несмотря на пороки, Виктора снова и снова тянет к Зуле, которая с самого начала его предавала. Она напоминает героинь Калины Ендрусик4. Она могла бы спеть песню Млынарского5 «С кем еще тебе будет так плохо, как со мной?». Она могла бы сыграть Лидку Фондалинскую, фордансерку6 из «Прощания» Дыгата7 (а вы могли бы снять ремейк «Прощаний» Хаса8).

— В «Холодной войне» у Иоанны Кулиг много лиц. Например, в парижских сценах она, закомплексованная, строит из себя светскую львицу.

Я хотел, чтобы Иоанна могла также играть сдержанно. Я показал ей несколько фильмов с Лорен Бэколл; легкая усмешка во взгляде — и ничего больше, минимальные диалоги, обозначенный пунктиром ритм. У Иоанны еще такого не было в диапазоне ее женских уловок, но она схватила это на лету. А вообще она впахивала колоссально. Год училась танцам и песням, а усадьба в Одренбусах 9, где размещается ансамбль «Мазовше», стала ее вторым домом.

В этой истории замечательно было то, что мы до конца не знали, как ее сделать. Как рассказать сложную историю без точного причинно-следственного сценария, который ложится в основу всех скрупулезно снятых байопиков.

— В рецензиях на «Холодную войну» пишут об «эллиптическом повествовании».

— Мы многое оставили воображению. Меня этому научила «Ида», из которой я еще в процессе съемок убрал многие связки между сценами.

В моем случае происходит не так, как обычно бывает в кино, когда сперва пишут сценарий, а потом из него делают фильм.

cold-war-joanna-kulig-zula-e1537914611773.png
Кадр из фильма

— А как?

— Я выдумываю проблему и историю, а потом «генерирую» шестьдесят с небольшим страниц текста. Я не люблю быть один, поэтому обычно пишу в соавторстве, в данном случае — со светлой памяти Янушем Гловацким и Петром Борковским. Но это только половина дела. Потом появляется двадцать, точнее сто двадцать версий сценария, которые постоянно изменяются во время репетиций, кастинга актеров, поисков мест для съемок.

Я все время перекраиваю фильм заново. Даже во время съемок то и дело что-то выбрасываю, что-то придумываю, все яснее ощущая, каким должен быть фильм. У кино своя жизнь. У него нет ничего общего ни с литературой, ни с театром. Может, у меня так, потому что я многие годы снимал документалистику.

— Другой мотив, который великолепно держит фильм — музыка, песни «Мазовше». Все они — радиошлягеры моего детства. Я очень любил «Мазовше».

— Я — нет. «Мазовше» у меня из ушей лезло. Я тогда слушал «The Kinks», «Rolling Stones».

— Я говорю о 50-х.

— Но когда я увидел «Мазовше» на сцене — это было фантастически.

— В фильме, где все друг друга предают, даже музыка оказывается преданной — аутентичное становится «фольклором». Потом те же самые ловичанки10 с тем же самым обаянием и искренностью поют «Кантату о Сталине». А в Париже Виктор и Зуля делают из «Мазовше» джаз.

— В «Холодной войне» происходит ассимиляция старых шлягеров. Сегодня в этом не видят ничего, кроме пропагандистского искусства. Но когда в фильме Зуля слышит солдат, поющих «Оку» 11 с припевом «О чем тебе напоминает эта знакомая картина?», у нее песня ассоциируется не с костюшкинской дивизией, а с собственной судьбой.

С песнями «Мазовше» я в фильме поступил совсем по-другому. Я научил играть их произведения настоящих народных музыкантов. Например, виртуозная исполнительница на педальном аккордеоне Веслава Громадзкая играет опочненский оберек 12, фирменное произведение «Мазовше». Потом в Париже Виктор переделывает оберек в бибоп.

— История утраченной любви как тоска по кинематографу. Но красота «Холодной войны» обманчива. Мы оказываемся облученными большой дозой ностальгии.

— И по старому польскому кинематографу. Несколько человек то ли из Франции, то ли из Румынии обнаружили отсылки к сцене из «Пепла и алмаза» с опрокинутым распятием. Они до сих пор его помнят, как мы помним «Касабланку»!

— Я рад, что на этом фестивале случилось нечто вне контекста все искривляющей риторики, в последнее время овладевшей Польшей. Такой фильм может излечить?

— Излечить? Не знаю. Я поставил точку в истории родителей. Может, в каком-то смысле я их обессмертил? Но важнее другое: то, что фильм хорошо приняла публика из разных стран здесь, в Каннах, может нас всех излечить от комплексов. Мы перестанем эпатировать героической историей и изощряться в приемах под западную публику. Польша — интересная, яркая и сложная. У нас есть все, что нужно, чтобы делать хорошие фильмы. Давайте не просрем это, давайте делать свое.

Источник:

 Wyborcza

Добавить комментарий